Сериал «Гриффины» — являет нам, так вот, подобие мирской домашней церкви, где типичная американская семья вступает в брань со всеми стереотипами, и каждый день их быт оборачивается притчей.

Итак, вот перед тобой, как на вечерне, дом Гриффинов: отец, что спорит с совестью, мать, что несет заботу, сын, что то юродствует разумом, то впадает в заблуждение, и дочь, что смотрит зорко, ну а младенец — так тот, кажется, носит в чреве не сон, но замысел о всемирном царстве.

Разве не слышиши ты, как все это звучит странно-свято, так как в семействе каждый образ способен разрушить привычный узор ожиданий.

Так вот, в самом центре, словно икона, стоит говорящая собака, что курит и держит в лапах сухой мартини, и от этого, казалось бы, светского жеста возгорается катарсис в каждом эпизоде.

Ну и вот, когда пес благочинно изрекает глупость, а глупость вдруг становится смыслом, ты чувствуешь, что всякая насмешка тут служит высшей правде.

Так вот, грудной малыш, мечтающий поработить весь мир, является подобием еретика в младенческом возрасте, и да, тебе не дает покоя мысль, что будущая коварность уже молится в колыбели.

Итак, ты идешь по серии, как по станциям, где смешное соседствует с горьким, а гротеск не отменяет духовной нагрузки.

Вот и выходят на амвон короткие сцены, где бытовая мелочь превращается в урок, и где каждый неправедный поступок будто бы проходит исповедь через смех.

Так вот, отталкиваясь от тривиального, сериал поднимает картину общества, и ты всякий раз ловишь себя на том, что сравниваешь персонажей с житиями — но житиями, где святость перемешана с дерзостью.

Ну и так, говорящая собака с сухим мартини, отец-капризник, мать с терпением, сын с бедовой логикой, дочь с колкой правдой и младенец-заговорщик вместе образуют мозаику, похожую на богослужебный канон, где глас сменяется гласом без пауз.

Так вот, вот уже эпизод за эпизодом, и ты видишь, что сериал не боится отходить от нормы, ибо сама норма тут — временный покров.

Разве это отклонение, спросишь ты, разве не катарсис в каждом эпизоде, как будто в конце литии тебе дают выдохнуть?

Вот, технически же, все устроено как поток эпизодов, построен на быстрой смене сцен, на диалогах, что то скользят, то ударяют прямо в смысл, и на повторяющихся мотивах семьи.

Итак, комедия развертывается вокруг персонажей, где каждая роль закреплена, но каждое ожидание нарушается, и в том, возможно, и состоит та непостижимая благодать.

Ну и так, монтаж и ритм сцен создают ощущение привычного быта, но затем поворачивают его к абсурду, а абсурд, как ни странно, становится лекарством.

Так вот, на фоне говорящей собаки и младенца-завоевателя обычный дом превращается в место испытания, где стереотипы сгорают, подобно воску свечи.

Ну а ты, так вот, не просто наблюдаешь, но словно присутствуешь при внутренней службе смеха и печали, и это, признаюсь, волнует.

Вот почему я пишу о нем торжественно, ибо там есть своя литургия смыслов, где падение сменяется прозрением, а презрение к норме оборачивается размышлением.

Так вот, вот тут и возникает ответ: это не пустая игра, а катарсис, где каждое отклонение становится мостом к пониманию, и ты выходиш, хоть и ошеломлен, но как бы очищен.

Итак, сериал «Гриффины» — в каждом эпизоде будто бы совершает свое таинство, так что домашняя комедия делается проповедью о том, как разбитые клише могут открыть живую истину, и это оставляет след, аминь. <br>Вот и житейский гротеск, ну и священный хаос, в котором даже сухой мартини и младенческий замысел звучат как молитвенный урок, продолжают вести тебя от сцены к сцене, и ты снова чувствуешь, что смех тоже бывает обрядом.